Проверка слова:  

 

Чем определялась судьба славянизмов в русском языке?

 

 

Многие славянизмы прочно «вросли» в древнерусский язык уже с древнейших времен. Некоторые из них настолько прочно закрепились в русском языке, что стали соединяться с русскими суффиксами и приставками. Так, глагол перебраниваться возник путем соединения славянизма бранитися с русской приставкой пере- и русским суффиксом -ива-; в глаголе обезвреживать представлен корень со старославянским неполногласием, но русским ж (вместо старославянского жд), а также русский суффикс -ива- и т. п. Довольно много славянизмов закрепилось в русском языке, несмотря на то, что в живой речи были русские слова, имевшие то же самое значение. Славянизм благо, например, очень рано вытеснил из употребления древнерусское слово болого (этот корень сохранился, правда, в названии города Бологое). Слово болого — «добро» отмечено в очень немногих древних памятниках, например, в «Русской правде»: «...ему болого дЂлъ [т. е. делал] и хоронилъ товаръ его».

Аналогично сложилась история, например, таких слов, как работа — робота (ср. хлебороб), жребий — жеребий (ср. жеребьевка), мрак — морок (ср. обморок, морочить), смрад — смород (корень сохранился в названии ягоды смородина — исконно: «ягода, имеющая смород, т. е. запах»), сладкий — солодкий (ср. солод), овощъ — овочъ, пещера — печера (ср. Киево-Печерский монастырь), прельстити — перельстити и др. Уже после XIV—XV вв. в русской письменности, а затем и в устной речи закрепились такие слова, как вождь, одежда, нужда, жажда, юноша, юдоль и другие, вытеснив из литературного языка русские вожь, одежа, нужа, жажа, уноша, удолъ.

Многие славянизмы вообще не имели русского синонима, т. е. называли такие понятия, для выражения которых в живых говорах, по-видимому, не было слов.

В древнерусский язык из греческого языка через старославянский проникли слова, связанные с христианской религией, например: адъ — греч. άδης — «1. Аид — властитель подземного царства; 2. ад; амвонъ — греч. άμβων — «возвышение перед алтарем в церкви для чтения, пения и проповеди»; аминь или аминь — греч. άμήν— «так; да будет так; истинно», употреблялось в конце молитв и поучений; ангелъ — греч. άγγελος — «вестник»; апостолъ  — греч. απόστολος  — «посол»; архимандритъ — греч. αρχιμανδρίτης; евангелие — греч. εύαγγέλιον, собственно, «благовестие»; епископъ — греч. έπίσκοπος; икона — греч. έικών — «изображение»; монастырь — греч. μοναστήριον и др. В старо- и церковнославянском языках возникли многие слова с абстрактным или религиозным значением, также не имевшие синонимов в живой русской речи, например: беззаконие, безбожьныи, благовЂрьныи, благовЂщати, благодарити — первоначально «одарять благом (добром)», благодать, благонравие, благословити, боголюбивыи, велерЂчивый, великолЂпие, владыка, възбранити, вьсенощьныи, добродЂтель, животворьныи, зьлословие, предърещи, пренебрещи, преобразити, преодолЂти, препиратися, претворити, преумъножити, распяти и др. Многие из таких слов образованы по модели греческих слов. Например, беззаконие в переводных памятниках обычно передает греческое αμονία — «беззаконие; отсутствие законов», образованное от слова νόμος — «обычай; закон» с помощью отрицательной приставки α- и суффикса с абстрактным значением -ία. Так же образовано и славянское беззаконие: корень слова νόμος передан корнем -закон-, приставка α- — приставкой без-, а суффикс -ία — суффиксом -ие. Старославянским словом благовЂщати переводилось обычно греческое ευαγγελίζεσαι — сложное слово, состоящее из ευ- — «хорошо», переданное славянским благо, и αγγελίζεσαι, переданное славянским вЂщати.

Отсутствие конкуренции со стороны русских синонимов облегчало постепенное вхождение этих слов в светские жанры. Так, например, глагол преодолЂти представлен в воинской повести: «БлаговЂрный же князь Федоръ Юрьевичь резанской посмЂяся и рече царю: „...Аще насъ приодолЂеши [описка вместо преодолеЂши], то и женами нашими владЂти начнеши“» («Повесть о разорении Батыем Рязани в 1237 г.»). Интересно, что многие славянизмы, вошедшие в русский язык, сначала были недостаточно понятны. Такие славянизмы мы встречаем в древних словарях среди «неразумных на разум» слов и выражений. Там они пояснялись более понятными словами. Так, например, в одном новгородском словаре XV в. слово качьство поясняется так: «естество, каковому есть», количьство — «мера есть колика»; своиство — «кто имать что особно», смерчъ — «облакъ дъждевенъ» и др.1

Можно было бы привести еще очень много примеров славянизмов, закрепившихся в разное время в русском литературном языке. Вместе с тем значительное число славянизмов, употреблявшихся в течение длительного времени в светской литературе, в конечном счете вышло из употребления. Победой русского слова закончилась конкуренция таких слов, как злато — золото, влас — волос, брег — берег, глад — голод, врата — ворота, град— город, драгой — дорогой, блато — болото, нощь — ночь, есень — осень, елень — олень, езеро — озеро, пребити — перебити, преити — переити, аще — если и др. Правда, в некоторых случаях сферы употребления синонимичных славянизмов и русизмов были настолько различны, что никакого взаимодействия между ними не было. Например, глагол пребити применялся только в церковно-книжных памятниках, а глагол перебити — только в светских и в живой речи. В то же время члены таких пар, как градъ — городь, брегь — берегъ долгое время употреблялись в одних и тех же памятниках, даже в одном и том же контексте: «поидоша через мост в город; града ж того некто житель везе рвом в баню отца своего мыти» («Повесть о Шемякином суде», XVII в.). Слова типа градъ, злато, древо, брег, врата и т. п. окончательно вышли из употребления довольно поздно — во второй половине XIX в., а в поэзии отмечены и еще позже. Корни этих слов зачастую сохраняются в составе производных и сложных слов: Волгоград, безбрежный, обезглавить, древесина.

Многие славянизмы, выйдя из употребления, сохранились лишь в соединении с другими словами в составе так называемых устойчивых сочетаний. Например, слово преткновение, образованное от глагола претъкнутися — «споткнуться», сохранилось лишь в составе устойчивого сочетания камень преткновения, означающего «помеха, затруднение, на которое наталкивается кто-нибудь в каком-нибудь деле». Приведем еще несколько сочетаний, в составе которых имеются вышедшие из свободного употребления славянизмы: глас вопиющего в пустыне; древо познания добра и зла; денно и нощно; власти предержащие. Все эти сочетания возникли тогда, когда слова преткновение, глас, древо, предержати и т. п. еще не были устаревшими. Постепенно эти слова перестали применяться, но некоторые их сочетания с другими словами вследствие частого повторения закрепились в языке. В составе таких сочетаний и сохранились славянизмы.

Как видим, многие из славянизмов закрепились в литературном языке в качестве окаменевших остатков некогда живых и употребительных образований. Вот еще примеры такого рода слов. В старо- и церковнославянском языках глаголы с приставками из- и пре- были довольно многочисленны и составляли продуктивные словообразовательные типы, по образцу которых активно создавались новые слова. Можно сказать, что эти глаголы входили в словообразовательную систему старославянского и церковнославянского языков как ее равноправные и активные элементы. В русском литературном языке эти глаголы, во-первых, не столь многочисленны и, во-вторых, непродуктивны, т. е. не служат образцом для возникновения новых слов, а следовательно, не являются равноправными и активными членами словообразовательной системы. Это изолированные остатки некогда живых и продуктивных рядов слов. Те значения, которые выражали эти глаголы в старославянском языке, в русском языке выражаются с помощью приставок пере- и вы-. Глаголы с этими приставками составляют продуктивные словообразовательные типы, по образцу которых возникают новые слова.

Один из крупнейших языковедов конца XIX — начала XX в. Фердинанд де Соссюр писал о причинах сохранения или утраты языковых элементов: «Сохранение данной формы может объясняться двумя прямо противоположными причинами: полнейшей изоляцией или же принадлежностью к определенной системе, неприкосновенной в своих основных частях и постоянно приходящей ей на помощь»2. Во многих случаях формами, сохранившимися благодаря изоляции, выходу из системы, являются славянизмы, а формами, сохранившимися благодаря принадлежности к живой, действующей системе, — русские языковые элементы. Возможны, однако, и противоположные явления. В русском литературном языке прочно закрепились суффиксы причастий -ущий (-ющий), -ащий (-ящий): текущий, лежащий и т. п., заимствованные из старославянского языка. Соответствующие русские суффиксы -учий (-ючий), -ачий (-ячий), первоначально употреблявшиеся в причастиях, постепенно сузили сферу своего применения. Сохранившиеся немногочисленные образования с этими суффиксами изменили свое значение: вместо значения причастия они стали выражать значение склонности к тому действию, которое названо мотивирующим глаголом: течь — текучий, лежать — лежачий, колоть — колючий, ходить — ходячий и т. п. Конечно, причастия, несомненно, более продуктивный и системный факт, чем прилагательные типа текучий, лежачий. Естественно, возникает вопрос, почему в одних случаях победил славянизм, а в других — русское слово?

Причину сохранения только что рассмотренных старославянских суффиксов причастий следует, по-видимому, усматривать в том, что в старо- и церковнославянских текстах причастия употреблялись гораздо чаще, чем в русских. Это происходило потому, что причастия использовались для перевода очень употребительных греческих причастий, а также в различных сложных синтаксических конструкциях, более свойственных старославянским и церковнославянским текстам, чем русским.

В судьбе славянизмов в русском языке решающую роль играло их значение. Поскольку судьбу славянизма, как нам известно, во многом определяла частота его применения в церковно-книжных памятниках, естественно, что слова абстрактного значения или слова, по значению тесно связанные с церковной тематикой, побеждали синонимичное русское слово, если оно имелось (ср. благо, прельстить, время и др.). Столь же естественно, что слова, означающие конкретные предметы и физические действия, легче закрепляются в русской форме (так закрепились глаголы движения, а также, например, солома, а не слома; дорога, а не драга; болото, а не блато и т. п.). Но это наиболее массовое правило знает немало исключений, которые показывают, что для объяснения судьбы слова в языке недостаточно общих предварительных соображений, а необходимо конкретное изучение сферы распространения и контекстов употребления слова в языке разных памятников. Исходя лишь из значений славянизма и русского слова трудно было бы ответить на вопрос, почему, например, в паре глаголов прекреститися — перекреститися, означающих церковно-ритуальное действие, сохранился русский глагол, а славянизм вышел из употребления. Глагол прекреститися не вышел за пределы книжных текстов, так как в описаниях церковного быта, близких к разговорной речи, был употребителен глагол перекреститися. Вот отрывок из «Чиновника» (описания церковных обрядов) патриарха Иоакима (1674—1677 гг.): «патриархъ, перекрестя рукою трижды новорожденного младенца, говорить отрицательные молитвы». Таким образом, в судьбе глагола перекреститися решающую роль сыграл тот факт, что он употреблялся в описаниях церковного быта, а бытовая тема всегда стимулировала употребление русизмов (даже если этот быт был церковным). Такого рода конкретные факторы часто определяют судьбу славянизмов в русском литературном языке.

Однако главными факторами являются, во-первых, частота употребления славянизма в церковнославянском языке, определяемая его значением, во-вторых, наличие или отсутствие русского синонима. Но существовал еще

и третий фактор — наличие или отсутствие условий для изменения значения славянизма. Если славянизм изменяет свое значение, то он перестает быть синонимичным русскому слову, а это способствует сохранению славянизма в русском языке.
 


1 Виноградов В. В. Избранные труды. История русского литературного языка. М., 1978. C. 127.

2 Де Соссюр Ф. Курс общей лингвистики // Ф. де Соссюр. Труды по языкознанию. М., 1977, с. 208.