Проверка слова:  

 

«Русский язык за рубежом», № 1, 2001 год

 

Промежуток (русская литература на рубеже веков)

05.11.2002

А. С. Карпов

ПРОМЕЖУТОК (русская литература на рубеже веков)
 

А. С. Карпов, завкафедрой Российского университета дружбы народов, доктор филологических наук
 

Происходящие на рубеже веков перемены в жизни общества оказывают решительное воздействие на литературу. Сегодня уже не приходится говорить о литературном процессе — его место занимает динамичная литературная ситуация.

Изменения, которые претерпевает в этих условиях литература, затрагивают все ее уровни: проблемно-тематический (преимущественное внимание к тем сторонам жизни, которые по разным причинам оказывались ранее вне поля зрения писателей), идейный (литература не бывает безыдейной, легкое, развлекательное чтиво тоже активно воздействует на человека, утверждая вполне определенные идеалы), наконец, стилевой (то, что лингвисты называют табуированной, некодифицированной и т.д. лексикой, перекочевало с заборов на книжные страницы, претендуя на роль средства, освобождающего язык — и читателя — от будто бы веками насаждавшегося в нем ханжества).

Собственно говоря, в русской литературе художественность всегда лишь отчасти могла претендовать на роль качественного показателя: куда выше ставились иные критерии. Связываемое обычно с появлением советской литературы решительное изменение представлений о ее роли в жизни общества, о перестройке реально существующей иерархии эстетических ценностей возникло много раньше, было подготовлено развитием отечественной литературы, где эстетика всегда пасовала перед социальной этикой. Горькие плоды этого пришлось пожинать в пореволюционную эпоху, когда литература была причислена к идеологическому цеху. Как это сказалось на ней, хорошо известно.

Происходящие сегодня в русской литературе процессы начались и протекают в условиях глобального кризиса всей системы ценностных ориентаций, сложившихся в тоталитарном обществе. Терпят крах не только прежние концепции мира, основывавшиеся на представлении о светлом настоящем и еще более светлом будущем, но, если говорить о литературе, их модификации: национально-патриотическая концепция (В. Белов, А. Проханов, В. Распутин) или еще — концепция социализма с человеческим лицом (М. Шатров), исчерпывает свои возможности деревенская проза, выдвигавшая в качестве идеала давно уже не существующий тип крестьянина, явную «усталость» испытывает проза военная. Свойственной советской эпохе суровой регламентации во всех — в том числе и в собственно эстетической — областях жизни противопоставляется напряженный поиск новых форм, а порою — метания, порождаемые отказом от прежних рационалистически обоснованных культурных ценностей, основывавшихся на принципах разума и прогресса.

Примечательно: почти на нет сошла столь характерная для России вера в пророка: печально, но даже голос А. Солженицына на родине писателя почти не слышен, его попытка помочь в обустройстве России оказалась невостребованной.

Но едва ли не главная примета резкого перелома в развитии литературы в последнее десятилетие — крах искусства социалистического реализма, в рамках которого реальность уже попросту стала заменяться системой знаков, концептов, мифологем.

Стоит напомнить в этой связи хотя бы о том, какие изменения претерпевают в новых условиях сами представления о русской ментальности: многие, закрепленные веками черты русского национального характера в условиях советской эпохи были искажены или уж во всяком случае требовались значительные усилия (и даже — мужество) для их сохранения. Достаточно сказать, что само понятие национальной специфичности в течение многих десятилетий третировалось в угоду чувству интернационализма. В результате представления об облике русского народа теперь могут предельно поляризоваться. Вот как характеризуется он одним из столпов отечественного постмодернизма: «Неадекватность самых элементарных представлений, фантастические образы мира ... Дохлое пушечное мясо, непредсказуемый фатализм, готовый фарш для самой низменной демагогии, недобрый прищур, маньяк с лобзиком...». Поставим рядом почти одновременно с этими прозвучавшие слова отца Дмитрия Дудко: «Великомученик мой народ — он свят... Дай благодать моему народу, очисти его, убели. Да будет свят!» Какая из этих — вырастающих на реальном основании — характеристик более верна?

Настойчивые попытки закрепить в литературе ментальность, представление о которой дают Матрена у Солженицына, старухи Анна и Дарья у Распутина, персонажи романов и повестей Белова, Личутина, Лихоносова и др., вызывают сочувственное внимание, но — к сожалению — не находят подкрепления в современной жизни

Без риска ошибиться можно сказать, что в русской душе переживание, ощущение хаоса как основы миропорядка оказывается неизбывным, хаос является перманентным состоянием русской истории, где причудливо сочетаются тяга к свободе и — одновременно — к порядку, наводимому железной рукой.

В центре произведений русской классики был человек размышляющий. Такого героя в советской литературе сменил человек созидающий, более всего озабоченный решением задачи коренного переустройства мира и человека. В пору, о которой идет здесь речь, преобладающими оказываются отношения писателя (и его персонажей) не столько с реальной действительностью, сколько с текстом, главным становится игровое начало

Все это не так безобидно, как может показаться на первый взгляд: в романе Вл.Сорокина в лаборатории клонируют классиков (Достоевского, Толстого, Чехова, Ахматову, Платонова и др.), предстающих на страницах книги в омерзительном виде. Трудно удержаться от того, чтобы не расценить попытку откровенного унижения тех, чьи имена составляют гордость русской литературы, как выражение обиды на русскую словесность, достигшую не доступной для автора романа высоты.

С начала 90-х годов усиливается ощущение абсурдности реальности. В литературе 90-х годов граница между действительностью и миражом стирается окончательно: реальность и фантасмагория совмещаются, антиутопия (у В. Аксенова, В. Войновича, В. Маканина) воспринимается почти как очерк.

Крах идеалов отзывается отказом от упорядоченности в сфере не только идеологии, но также этики и эстетики, в результате чего прежняя системность сознания сменяется мозаичностью, фрагментарностью. Стремление к натуралистической обнаженности при изображении реальности соединяется со стремлением выйти за ее (реальности) пределы в область мистического (В. Орлов, Л. Петрушевская) — так обнаруживает себя желание найти более глубокие, лежащие на уровне естественного, инстинктивного основания человеческого существования в условиях конца века (и даже — тысячелетия).

Порождаемая сегодняшней действительностью разорванность сознания, хаотическое состояние мира закрепляются на всех уровнях литературной ситуации, на всех уровнях текстов, которые — вместе — и составляют сегодняшнюю литературу. Тексты эти теперь часто претендуют на самодостаточность, не нуждаясь в адресате: характерно в этом смысле появление не только концептуализма или куртуазного маньеризма, но и поэзии визуальной, акционной и даже вакуумной. Так находит выражение все усиливающееся в обществе потребительское отношение к жизни и к искусству.

Тяга к метарассказу особенно актуализируется в искусстве постмодернизма, где главным героем (у А. Битова, Ю. Буйды, С. Соколова) оказывается писатель и его взаимоотношения не столько с реальной действительностью, сколько с текстом, которые и служат сюжетной основой произведения. Такое замыкание литературы на себя ведет, с одной стороны, к убеждению в возможности представить «мир как текст», а с другой — к сведению «главной проблематики творчества» к взаимодействию «тела и текста» (Вл. Сорокин), к представлению о слове как просто «физиологической потребности», закрепляющей факт «несостоятельности мысли».

Происходящие в литературе процессы обусловлены современной действительностью. Наша реальность и жизненный мир стали «постмодерными» и потому «постмодерн» понимается как состояние радикальной плюральности, а постмодернизм как его концепция. Однако, по нашему убеждению, это концепция, ведущая в тупик, реализующая лишь разрушительные тенденции. В ней закрепляется, получает теоретическое обоснование ощущение распада, которое находит выражение на всех уровнях литературы: от жанрового и композиционного (тяготение к мозаичности, фрагментарности, игнорирование принципов целостности художественного организма) до стилистического (безмерная эксплуатация ненормативной лексики). Остается лишь сожалеть, что именно этот литературный пласт пользуется (в чем неоднократно приходилось убеждаться) особенным вниманием и спросом у западных университетских славистов, тогда как в самой России аудитория у постмодернистов достаточно узка и сколько-нибудь заметного интереса в читательской среде их сочинения (рассчитанные, по словам Солженицына, «на самую привередливую „элиту“») не вызывают, сколько-нибудь заметного воздействия на литературную ситуацию они не оказывают. И, как заметил недавно А. Варламов, «если Веничка Ерофеев и Саша Соколов — постмодернисты, то это не тупик, хотя и не стремнина, — я все же полагаю, что русская литература будет обретать и находить себя на путях реализма. Но если постмодернизм — это Виктор Ерофеев и Владимир Сорокин, тогда это даже не тупик, а зловонная яма».

Господствовавшей много десятилетий эстетической системе противостоит теперь минус-система, базирующаяся на отрицании (перевертывании, пародировании, доведении до абсурда элементов прежней). Да и может ли быть иначе, когда, по словам Е. Попова, «время создало такие сюжеты, которые кажутся продуктом гротесковой фантазии, а присмотришься — жизнь. Жизнь более фантастичная, чем вымысел».

Но и находясь в этих условиях, в этом состоянии, литература успешно сопротивляется попыткам превратить ее лишь в игру или средство недорогого развлечения. Не соглашается она и на то, чтобы быть лишь отражением действительности, — продолжает оставаться ее составляющей — и при этом очень важной — частью: об этом напоминают последние книги В. Астафьева, А. Азольского, А. Мелихова и др.

В заключение следует сказать, что ни поистине героические усилия сохранить непременно все черты, искони присущие русской литературе, все сформированные веками традиции (вплоть до раздающихся сегодня призывов ориентироваться более всего на словарь Даля), ни попытки воспринимать литературное творчество лишь как частное дело, «личное домашнее занятие, на каком-то уровне просто терапевтическое» (М. Айзенберг), ни разнузданная устремленность масскультуры к удовлетворению преимущественно самых невзыскательных читательских вкусов не могут обеспечить литературе право на внимание читателя (который более всего обеспокоен тем, как бы выжить в сегодняшней непростой обстановке). И просто — право на существование. Истина, как всегда, лежит где-то посредине, и кто возьмется утверждать, что владеет ею.
 

Текущий рейтинг: