Проверка слова:  

 

«Русский язык за рубежом», № 1, 2001 год

 

С. Довлатов. Поплиновая рубашка

05.11.2002

Н. В. Кулибина

С. ДОВЛАТОВ. ПОПЛИНОВАЯ РУБАШКА
 

Составитель Н. В. Кулибина
 

1.0. Предтекстовая работа
 

1.1. Каких современных русских писателей вы знаете? Известно ли вам имя Сергея Довлатова?

1.2. Прочитайте фрагменты интервью, которое он дал писателю Виктору Ерофееву для журнала «Огонек» (1990).

— Расскажите немного о себе. Где вы жили до отъезда?

— Я родился в эвакуации, в Уфе. С 1945 года жил в Ленинграде, считаю себя ленинградцем. <...> Вообще-то мать у меня армянка, отец еврей. Когда я родился, они решили, что жизнь моя будет более безоблачной, если я стану армянином, и я был записан в метрике как армянин. А затем, когда пришло время уезжать, выяснилось, что для этого необходимо быть евреем. Став евреем в августе 1978 года, я получил формальную возможность уехать.

Я знаю, что это кому-то кажется страшным позором, но у меня никогда не было ощущения, что я принадлежу к какой-то национальности. <...> Я долго думал, как можно сформулировать мою национальную принадлежность, и решил, что я русский по профессии.

— А что это значит — русский по профессии?

— Ну, я пишу по-русски. Моя профессия — быть русским автором.

— Русский автор — значит, подразумевается и русская культура, русские писатели, за вами стоящие?

— С одной стороны, за мной ничего не стоит. Я представляю только себя самого всю свою жизнь и никогда ни в какой организации, ни в каком содружестве не был. С другой стороны, за мной, как и за каждым из нас, кто более или менее серьёзно относится к своим занятиям, стоит русская культура. Когда я жил в Ленинграде, я читал либо «тамиздат», либо переводных авторов. <...> И только в Америке выяснилось, что меня больше интересует русская литература.

— Это было в начале 70-х годов. Потом через несколько лет вы уехали. <...> У вас как у писателя жизнь сложилась не лучшим образом?

— Это была какая-то невероятная смесь везения и невезения. С одной стороны, казалось бы, полное невезение — меня не печатали. Я не мог зарабатывать литературным трудом. Я стал психом, стал очень пьющим. Меня окружали такие же спившиеся непризнанные гении. С другой стороны, куда бы я ни приносил свои рассказы, я всю свою жизнь слышал только комплименты. Никогда никто не выразил сомнения в моем праве заниматься литературным трудом.

— И тогда возникло желание бежать?

— Не то что желание — просто со всех сторон сошлись обстоятельства, из которых в результате стало ясно, что перспективы никакой нет. Печатать не будут, зарабатывать трудно, жена настроена скептически по отношению к властям. Дело в том, что не я был инициатором отъезда... Затем, как ни странно, моя дочь, которой в то время было 11 лет, тоже считала, что надо ехать, — может, это было естественное желание видеть мир. Моя мать сразу сказала — как вы, так и я. <...>

Сейчас в эмиграции любят говорить о пережитых страданиях. Меня никто не выкидывал, не вытеснял, не высылал... Просто сама жизнь так сложилась. В наручниках меня никто не заставлял туда ехать — просто посоветовали. Я нормально в общей массе отъезжающих евреев прибыл сначала в Вену, потом в Нью-Йорк.

— Лимонов в аналогичном интервью сказал, что он преуспевающий западный писатель. Вы себя таким чувствуете?

— Во-первых, себя таким не чувствует Лимонов, что не мешает ему говорить всё, что ему вздумается. Я себя таким не чувствую и не являюсь таковым.

- Что вы сами о себе с кажете как о писателе?

— Не думайте, что я кокетничаю, но я не уверен, что считаю себя писателем. Я хотел бы считать себя рассказчиком. Это не одно и то же. Писатель занят серьезными проблемами — он пишет о том, во имя чего живут люди, как должны жить люди. А рассказчик пишет о том, КАК живут люди. Мне кажется, у Чехова всю жизнь была проблема, кто он: рассказчик или писатель? Во времена Чехова ещё существовала эта грань.

— Получается, что ваша литературная деятельность не слишком серьёзна?

— Раньше я к ней относился с чрезмерной серьёзностью, считал, что это моя жизнь. Всем остальным можно было пренебречь, можно было разрушить семью, отношения с людьми, быть неверующим, допускать какие-то изъяны в репутации, но быть писателем. Это было всё. Сейчас я стал уже немолодой, и выяснилось, что ни Льва Толстого, ни Фолкнера из меня не вышло, хотя всё, что я пишу, публикуется. И на передний план выдвинулись какие-то странные вещи: выяснилось, что у меня семья, что брак — это не просто факт, это процесс. Выяснилось, что дети — это не капиталовложение, не объект для твоих сентенций и не приниженные существа, которых ты почему-то должен воспитывать, будучи сам чёрт знает кем, а что это какие-то божьи создания, от которых ты зависишь, которые тебя критикуют и с которыми ты любой ценой должен сохранить нормальные человеческие отношения. Это оказалось самым важным.

1.2.1. Найдите в тексте интервью рассуждения С. Довлатова о его национальной принадлежности. Сравните их с записью в его «Записных книжках»: «Сильные чувства безнациональны. Уже одно это говорит в пользу интернационализма. Радость, горе, страх, болезнь — лишены национальной окраски. Не абсурдно ли звучит: "Он разрыдался, как типичный немец"». Согласны ли вы с писателем?

Как вы понимаете его слова о том, что он — русский по профессии?

1.2.2. Какое место в жизни С. Довлатова, по его словам, занимают русская культура и русская литература?

Сравните то, что он говорит в интервью, со следующей записью в «Записных книжках»: «Можно благоговеть перед умом Толстого. Восхищаться изяществом Пушкина. Ценить нравственные поиски Достоевского. Юмор Гоголя. И так далее.

Однако похожим быть хочется только на Чехова».

Как вы можете объяснить, почему именно Чехов вызывает у С. Довлатова такое желание? Как он определяет собственный литературный статус?

1.2.3. Почему С. Довлатов стал эмигрантом? Как он сам объясняет причины этого?

1.3. В предисловии к сборнику «Чемодан» писатель вспоминает, что он приехал в эмиграцию с одним чемоданом, в котором уместилось все его имущество. Каждой вещи из чемодана посвящён отдельный рассказ. Один из них называется «Поплиновая рубашка». Предположите, о чём может в нём рассказываться.

1.4. Большинство произведений С. Довлатова написано от первого лица: как бы такая бесконечная литературная автобиография. Не составляет исключения и рассказ, который вы будете читать. В нём автор и герой как бы совпадают, тем более что и внешние обстоятельства очень похожи. С. Довлатов говорил: «Я особенно горжусь, когда... мои знакомые или родственники добавляют свои пояснения к моим рассказам, уточняют факты по своим воспоминаниям — это значит, что они принимают мои измышления за реальность».

Давайте и мы примем эти «измышления» за реальность и не будем делать различий между С. Довлатовым и его героем, называя того, о ком идёт речь, — автором, вместе с тем помня, что это всё же игра.
 

2.0. Притекстовая работа

2.0.1. Прочитайте рассказ.
 

Поплиновая рубашка
 

Моя жена говорит:

— Это безумие — жить с мужчиной, который не уходит только потому, что ленится...

Моя жена всегда преувеличивает. Хотя я, действительно, стараюсь избегать ненужных забот. Ем что угодно. Стригусь, когда теряю человеческий облик. Зато — уж сразу под машинку. Чтобы потом ещё три месяца не стричься.

Попросту говоря, я неохотно выхожу из дома. Хочу, чтобы меня оставили в покое...

В детстве у меня была няня, Луиза Генриховна. Она все делала невнимательно, потому что боялась ареста. Однажды Луиза Генриховна надевала мне короткие штаны. И засунула мои ноги в одну штанину. В результате я проходил таким образом целый день.

Мне было четыре года, и я хорошо помню этот случай. Я знал, что меня одели неправильно. Но я молчал. Я не хотел переодеваться. Да и сейчас не хочу.

Я помню множество таких историй. С детства я готов терпеть всё что угодно, лишь бы избежать ненужных хлопот...

Когда-то я довольно много пил. И, соответственно, болтался где попало. Из-за этого многие думали, что я общительный. Хотя стоило мне протрезветь — и общительности как не бывало.

При этом я не могу жить один. Я не помню, где лежат счета за электричество. Не умею гладить и стирать. А главное — мало зарабатываю.

Я предпочитаю быть один, но рядом с кем-то...

Моя жена всегда преувеличивает:

— Я знаю, почему ты всё ещё живёшь со мной. Сказать?

— Ну, почему?

— Да просто тебе лень купить раскладушку!..

В ответ я мог бы сказать:

— А ты? Почему же ты не купила раскладушку? Почему не бросила меня в самые трудные годы? Ты — умеющая штопать, стирать, выносить малознакомых людей, а главное — зарабатывать деньги!..

Познакомились мы двадцать лет назад. Я даже помню, что это было воскресенье. Восемнадцатое февраля. День выборов.

По домам ходили агитаторы. Уговаривали жильцов проголосовать как можно раньше. Я не спешил. Я раза три вообще не голосовал. Причём не из диссидентских соображений. Скорее — из ненависти к бессмысленным действиям.

И вот раздаётся звонок. На пороге — молодая женщина в осенней куртке. По виду — школьная учительница, то есть немного — старая дева. Правда, без очков, зато с коленкоровой тетрадью в руке.

Она заглянула в тетрадь и назвала мою фамилию. Я сказал:

— Заходите. Погрейтесь. Выпейте чаю...

Меня угнетали торчащие из-под халата ноги. У нас в роду это самая маловыразительная часть тела. Да и халат был в пятнах.

— Елена Борисовна, — представилась девушка, — ваш агитатор... Вы ещё не голосовали...

Это был не вопрос, а сдержанный упрёк. Я повторил:

— Хотите чаю? — Добавив из соображений приличия: — Там мама...

Мать лежала с головной болью. Что не помешало ей довольно громко крикнуть:

— Попробуйте только съесть мою халву!

Я сказал:

— Проголосовать мы ещё успеем.

И тут Елена Борисовна произнесла совершенно неожиданную речь:

— Я знаю, что эти выборы — сплошная профанация. Но что же я могу сделать? Я должна привести вас на избирательный участок. Иначе меня не отпустят домой.

— Ясно, — говорю, — только будьте поосторожнее. Вас за такие разговоры не похвалят.

— Вам можно доверять. Я это сразу поняла. Как только увидела портрет Солженицына.

— Это Достоевский. Но и Солженицына я уважаю...

Затем мы скромно позавтракали. Мать все-таки отрезала нам кусок халвы.

Разговор, естественно, зашёл о литературе. Если Лена называла имя Гладилина, я переспрашивал:

— Толя Гладилин?

Если речь заходила о Шукшине, я уточнял:

— Вася Шукшин?

Когда же заговорили про Ахмадулину, я негромко воскликнул:

— Беллочка!..

Затем мы вышли на улицу. Дома были украшены флагами. На снегу валялись конфетные обёртки. Дворник Гриша щеголял в ратиновом пальто.

Голосовать я не хотел. И не потому, что ленился. А потому, что мне нравилась Елена Борисовна. Стоит нам всем проголосовать, как её отпустят домой...

Мы пошли в кино на «Иваново детство». Фильм был достаточно хорошим, чтобы я мог отнестись к нему снисходительно.

В ту пору я горячо хвалил одни лишь детективы. За то, что они дают мне возможность расслабиться.

А вот картины Тарковского я похваливал снисходительно. При этом намекая, что Тарковский лет шесть ждёт от меня сценария.

Из кино мы направились в Дом литераторов. Я был уверен, что встречу какую-нибудь знаменитость. <...> Ведь я был так называемым молодым писателем. И даже Гранин знал меня в лицо.

Когда-то в Ленинграде было много знаменитостей. Например, Чуковский, Олейников, Зощенко, Хармс, и так далее. После войны их стало гораздо меньше. Одних за что-то расстреляли, другие переехали в Москву...

Мы поднялись в ресторан. Заказали вино, бутерброды, пирожные. Я собирался заказать омлет, но передумал. Старший брат всегда говорил мне: «Ты не умеешь есть цветную пищу».

Деньги я пересчитал, не вынимая руку из кармана.

В зале было пусто.

Мы выпили. Я рассказал три случая из жизни Евтушенко, которые произошли буквально на моих глазах.

А знаменитости всё не появлялись. Хотя посетителей становилось всё больше.

Мы заказали двести граммов коньяка. Денег оставалось мало, а знаменитостей всё не было.

Видно, Елена Борисовна так и не узнает, что я многообещающий литератор.

И тут в ресторан заглянул писатель Данчковский. С известными оговорками его можно было назвать знаменитостью.

Данчковский хорошо меня знал, поскольку больше года руководил нашим литературным объединением.

И вот он появился в ресторане.

Я, понизив голос, шепнул Елене Борисовне:

— Обратите внимание — Данчковский, собственной персоной... Бешеный успех... Идёт на Ленинскую премию...

Данчковский направился в угол, подальше от музыкального автомата. Проходя мимо нас, он замедлил шаги.

Я фамильярно приподнял бокал. Данчковский, не здороваясь, отчетливо выговорил:

— Читал я твою юмореску в «Авроре». По-моему, говно...

Мы просидели в ресторане часов до одиннадцати. Избирательный участок давно закрылся. Потом закрылся ресторан. Мать лежала с головной болью. А мы ещё гуляли по набережной Фонтанки.

Елена Борисовна удивляла меня своей покорностью. Вернее, даже не покорностью, а равнодушием к фактической стороне жизни. Как будто всё происходящее мелькало на экране.

Она забыла про избирательный участок. Пренебрегла своими обязанностями. Как выяснилось, она даже не проголосовала.

И всё это ради чего? Ради неясных отношений с человеком, который пишет малоудачные юморески.

Я, конечно, тоже не проголосовал. Я тоже пренебрёг своими гражданскими обязанностями. Но я вообще особый человек. Так неужели мы похожи?

За плечами у нас двадцать лет брака. Двадцать лет взаимной обособленности и равнодушия к жизни.

При этом у меня есть стимул, цель, иллюзия, надежда. А у неё? У неё есть только дочь и равнодушие.

Я не помню, чтобы Лена возражала или спорила. Вряд ли она хоть раз произнесла уверенное, звонкое — «да», или тяжеловесное, суровое — «нет».

Ее жизнь проходила как будто на экране телевизора. Менялись кадры, лица, голоса, добро и зло спешили в одной упряжке. А моя любимая, поглядывая в сторону экрана, занималась более важными делами...

Решив, что мать уснула, я пошёл домой. Я даже не сказал Елене Борисовне: «Пойдёмте ко мне». Я даже не взял её за руку.

Просто мы оказались дома. Это было двадцать лет назад.

За эти годы влюблялись, женились и разводились наши друзья. Они писали на эту тему стихи и романы. Переезжали из одной республики в другую. Меняли род занятий, убеждения, привычки. Становились диссидентами и алкоголиками. Покушались на чужую или собственную жизнь.

Кругом возникали и с грохотом рушились прекрасные, таинственные миры. Как туго натянутые струны, лопались человеческие отношения. Наши друзья заново рождались и умирали в поисках счастья.

А мы? Всем соблазнам и ужасам жизни мы противопоставили наш единственный дар — равнодушие. Спрашивается, что может быть долговечнее замка, выстроенного на песке?.. Что в семейной жизни прочнее и надежнее обоюдной бесхарактерности?.. Что можно представить себе благополучнее двух враждующих государств, неспособных к обороне?..

Я работал в многотиражной газете. Получал около ста рублей. Плюс какие-то малосущественные надбавки. Так, мне припоминаются ежемесячные четыре рубля «за освоение более совершенных методов хозяйствования».

Подобно большинству журналистов, я мечтал написать роман. И, не в пример большинству журналистов, действительно занимался литературой. Но мои рукописи были отклонены самыми прогрессивными журналами.

Сейчас я могу этому только радоваться. Благодаря цензуре, моё ученичество затянулось на семнадцать лет. Рассказы, которые я хотел напечатать в те годы, представляются мне сейчас абсолютно беспомощными. Достаточно того, что один рассказ назывался «Судьба Фаины».

Лена не читала моих рассказов. Да я и не предлагал. А она не хотела проявлять инициативу.

Три вещи может сделать женщина для русского писателя. Она может кормить его. Она может искренне поверить в его гениальность. И наконец, женщина может оставить его в покое. Кстати, третье не исключает второго и первого.

Лена не интересовалась моими рассказами. Не уверен даже, что она хорошо себе представляла, где я работаю. Знала только, что пишу.

Я знал о ней примерно столько же.

Сначала моя жена работала в парикмахерской. После истории с выборами её уволили. Она стала корректором. Затем, совершенно неожиданно для меня, окончила полиграфический институт. Поступила, если не ошибаюсь, в какое-то спортивное издательство. Зарабатывала вдвое больше меня.

Трудно понять, что нас связывало. Разговаривали мы чаще всего по делу. Друзья были у каждого свои. И даже книги мы читали разные.

Моя жена всегда раскрывала ту книгу, что лежала ближе. И начинала читать с любого места.

Сначала меня это злило. Затем я убедился, что книги ей всегда попадаются хорошие. Не то что мне. Уж если я раскрою случайную книгу, то это непременно будет «Поднятая целина»...

Что же нас связывало? И как вообще рождается человеческая близость? Все это не так просто.

Так мы и жили — рядом, но каждый в отдельности. Подарками обменивались в редчайших случаях. Иногда я говорил: «Надо бы для смеха подарить тебе цветы».

Лена отвечала:

— У меня всё есть...

Да и я не ждал подарков. Меня это устраивало.

А то я знал одну семью. Муж работал с утра до ночи. Жена смотрела телевизор и ходила по магазинам. Говоря при этом: «Купила Марику на день рожденья тюлевые занавески — обалдеть!..»

Так мы прожили года четыре. Потом родилась дочка — Катя. В этом была неожиданная серьёзность и ощущение чуда. Нас было двое, и вдруг появился ещё один человек — капризный, шумный, требующий заботы.

Дочку мы почти не воспитывали, только любили. Тем более что она довольно много хворала, начиная с пятимесячного возраста.

В общем, после рождения дочери стало ясно, что мы женаты. Катя заменила нам брачное свидетельство.

Помню, зашёл я с коляской в редакцию журнала «Аврора». Мне причитался там небольшой гонорар. Чиновница раскрыла ведомость:

— Распишитесь.

И добавила:

— Шестнадцагь рублей мы вычли за бездетность.

— Но у меня, — говорю, — есть дочка.

— Надо представить соответствующий документ.

— Пожалуйста.

Я вынул из коляски розовый пакет. Осторожно положил его на стол главного бухгалтера. Сохранил, таким образом, шестнадцать рублей...

Отношения мои с женой не изменились. Вернее, почти не изменились. Теперь нашему личному равнодушию противостояла общая забота. Например, мы вместе купали дочку...

Однажды Лена поехала на службу. Я задержался дома. Стал, как всегда, разыскивать необходимые бумаги. Если не ошибаюсь, копию издательского договора.

Я рылся в шкафах. Выдвигал один за другим ящики письменного стола. Даже в ночную тумбочку заглянул.

Там, под грудой книг, журналов, старых писем, я нашёл альбом. Это был маленький, почти карманный альбом для фотографий. Листов пятнадцать толстого картона с рельефным изображением голубя на обложке.

Я раскрыл его. Первые фотографии были желтоватые, с трещинами. Некоторые без уголков. На одной — круглолицая малышка гладила собаку. Точнее говоря, осторожно к ней прикасалась. Лохматая собака прижимала уши. На другой — шестилетняя девочка обнимала самодельную куклу. Вид у обеих был печальный и растерянный.

Потом я увидел семейную фотографию — мать, отец и дочка. Отец был в длинном плаще и соломенной шляпе. Из рукавов едва виднелись кончики пальцев. У жены его была тёплая кофта с высокими плечами, локоны, газовый шарфик. Девочка резко повернулась в сторону. Так, что разлетелось её короткое осеннее пальто. Что-то привлекло её внимание за кадром. Может, какая-нибудь бродячая собака. Позади, за деревьями, виднелся фасад царскосельского Лицея.

Далее промелькнули родственники с напряжёнными искусственными улыбками. Пожилой усатый железнодорожник в форме, дама около бюста Ленина, юноша на мотоцикле. Затем появился моряк или, вернее, курсант. Даже на фотографии было видно, как тщательно он побрит. Курсанту заглядывала в лицо девица с букетиком ландышей.

Целый лист занимала глянцевая школьная карточка. Четыре ряда испуганных, напряжённых, замерших физиономий. Ни одного весёлого детского лица.

В центре — группа учителей. Двое из них с орденами, возможно — бывшие фронтовики. Среди других — классная руководительница. Её легко узнать. Старуха обнимает за плечи двух натянуто улыбающихся школьниц.

Слева, в третьем ряду — моя жена. Единственная не смотрит в аппарат.

Я узнавал её на всех фотографиях. На маленьком снимке, запечатлевшем группу лыжников. На микроскопическом фото, сделанном возле колхозной библиотеки. И даже на передержанной карточке, в толпе, среди едва различимых участников молодёжного хора.

Я узнавал хмурую девочку в стоптанных туфлях. Смущённую барышню в дешёвом купальнике под размашистой надписью «Евпатория». Студентку в платке возле колхозной библиотеки. И везде моя жена казалась самой печальной.

Я перевернул ещё несколько страниц. Увидел молодого человека в шестигранной кепке, старушку, заслонившуюся рукой, неизвестную балерину.

Мне попалась фотография артиста Яковлева. Точнее, открытка с его изображением. Снизу каллиграфическим почерком было выведено: «Лена! Служение искусству требует всего человека, без остатка. Рафик Абдуллаев»...

Я раскрыл последнюю страницу. И вдруг у меня перехватило дыхание. Даже не знаю, чему я так удивился. Но почувствовал, как у меня багровеют щеки.

Я увидел квадратную фотографию, размером чуть больше почтовой марки. Узкий лоб, запущенная борода, наружность матадора, потерявшего квалификацию.

Это была моя фотография. Если не ошибаюсь — с прошлогоднего удостоверения. На белом уголке виднелись следы заводской печати.

Минуты три я просидел, не двигаясь. В прихожей тикали часы. За окном шумел компрессор. Слышалось позвякивание лифта. А я всё сидел.

Хотя, если разобраться, что произошло? Да ничего особенного. Жена поместила в альбом фотографию мужа. Это нормально.

Но я почему-то испытывал болезненное волнение. Мне было трудно сосредоточиться, чтобы уяснить его причины. Значит, всё, что происходит, — серьёзно. Если я впервые это чувствую, то сколько же любви потеряно за долгие годы?..

У меня не хватало сил обдумать происходящее. Я не знал, что любовь может достигать такой силы и остроты.

Я подумал: «Если у меня сейчас трясутся руки, что же будет потом?»

В общем, я собрался и поехал на работу...

Прошло лет шесть, началась эмиграция. Евреи заговорили об исторической родине.

Раньше полноценному человеку нужны были дублёнка и кандидатская степень. Теперь к этому добавился израильский вызов.

О нём мечтал любой интеллигент. Даже если не собирался эмигрировать. Так, на всякий случай.

Сначала уезжали полноценные евреи. За ними устремились граждане сомнительного происхождения. Ещё через год начали выпускать русских. Среди них по израильским документам выехал наш знакомый, отец Маврикий Рыкунов.

И вот моя жена решила эмигрировать. А я решил остаться.

Трудно сказать, почему я решил остаться. Видимо, ещё не достиг какой-то роковой черты. Всё ещё хотел исчерпать какие-то неопределённые шансы. А может, бессознательно стремился к репрессиям. Такое случается. Грош цена российскому интеллигенту, не побывавшему в тюрьме...

Меня поразила её решимость. Ведь Лена казалась зависимой и покорной. И вдруг — такое серьезное, окончательное решение.

У неё появились заграничные бумаги с красными печатями. К ней приходили суровые, бородатые отказники. Оставляли инструкции на папиросной бумаге. Недоверчиво поглядывали в мою сторону.

А я до последней минуты не верил. Слишком уж всё это было невероятно. Как путешествие на Марс.

Клянусь, до последней минуты не верил. Знал — и не верил. Так чаще всего и бывает.

И эта проклятая минута наступила. Документы были оформлены, виза получена. Катя раздала подругам фантики и марки. Оставалось только купить билеты на самолёт.

Мать плакала. Лена была поглощена заботами. Я отодвинулся на задний план.

Я и раньше не заслонял её горизонтов. А теперь ей было и вовсе не до меня.

И вот Лена поехала за билетами. Вернулась с коробкой. Подошла ко мне и говорит:

— У меня оставались лишние деньги. Это тебе.

В коробке лежала импортная поплиновая рубаха. Если не ошибаюсь, румынского производства.

— Ну что ж, — говорю, — спасибо. Приличная рубаха, скромная и доброкачественная. Да здравствует товарищ Чаушеску!..

Только куда я в ней пойду? В самом деле — куда?!
 

2.0.2. Если при чтении рассказа у вас возникли трудности, выполните предлагаемые задания: они помогут вам лучше разобраться в прочитанном. В случае затруднений (но только после того, как вы попробуете сами ответить на вопрос задания) обратитесь к разделу «Ключи».

2.1. Найдите в рассказе описание знакомства автора с его будущей женой. Какое было время года?

2.1.1. Почему Елена Борисовна ходила по домам и как она относилась к этому занятию?

Почему автор называет её отношение неожиданным? Какое впечатление она произвела на него? Как вы понимаете слова о том, что она была «по виду — школьная учительница, то есть немного — старая дева»?

2.1.2. Что такое диссидентские соображения и о какой ненависти к бессмысленным действиям идет речь? Почему Елена Борисовна решила, что этому человеку можно доверять?

2.1.3. В каком городе произошло знакомство? Как вы понимаете слова о том, что после войны в этом городе стало меньше знаменитостей: «одних за что-то расстреляли, другие переехали в Москву...»? Как вы думаете, известны ли автору и его русским читателям причины того и другого? Почему он о них не говорит?

2.1.4. Как провели они день выборов? Как вы думаете, хотел ли автор произвести на Елену Борисовну впечатление? В чём это выражалось? С каким чувством он об этом вспоминает?

2.1.5. Как вы думаете, его усилия достигли цели? Как закончился для автора и Елены Борисовны этот день?

2.2. Как вы представляете себе двадцатилетнюю совместную жизнь этих людей?

Действительно ли всё так, как описывает автор, и это были «двадцать лет взаимной обособленности и равнодушия к жизни»?

Можно ли принимать всерьез слова его жены о том, что он не уходит только потому, что ему лень купить раскладушку? Кстати, знаете ли вы, что такое раскладушка?

2.2.1. Отметьте в тексте фрагмент, в котором автор сравнивает свою семейную жизнь с тем, как жили его друзья. Обратите внимание, как меняется тональность повествования. Как вы думаете, почему?

2.2.2. Найдите в тексте слова о том, что может сделать женщина для русского писателя. Как вы думаете, удалось ли это Елене Борисовне?

2.2.3. Почему вдруг в их жизни, по словам писателя, появились «неожиданная серьёзность и ощущение чуда»?

Как вы понимаете фразу шестнадцать рублей мы вычли за бездетность?

О каком розовом пакете идёт речь?

2.2.4. Как вы можете объяснить чувства, которые испытал автор, увидев в альбоме жены свою фотографию?

Были ли неожиданными для вас его слова: «Я не знал, что любовь может достигать такой силы и остроты»? Как вы думаете, он говорит это серьёзно или снова иронизирует?

Как вы думаете, каким может быть ответ на вопрос, которой автор мог бы задать жене: «А ты? Почему же ты не купила раскладушку?»

Посмотрите, есть ли в тексте другие фрагменты, в которых как бы помимо воли автора приподнимается завеса иронии и читатель может увидеть истинные чувства.

2.3. Каким вы представляете себе автора? Опишите его внешность, опираясь на то, что он сам о себе говорит.

2.4. Что читатель узнаёт о характере этого человека?

2.4.1. Что объясняет читателю «детский» эпизод с Луизой Генриховной?

Как вы думаете, почему она боялась ареста? Попробуйте догадаться, сопоставив её имя и год, когда предположительно мог произойти описанный эпизод.

2.4.2. Каково отношение автора к деньгам? Каким было финансовое положение его семьи?

2.4.3. Что пишет автор о своей работе?

2.5. Как вы думаете, почему Еленой Борисовной было принято решение об эмиграции?

2.5.1. Как автор объясняет своё решение остаться на родине? Чего, на ваш взгляд, в нём было больше — принципиальности или нежелания что-либо менять в своей жизни?

Понятно ли вам выражение грош цена? Как можно сказать по-другому?

2.5.2. Как вы понимаете смысл вопросов, которыми заканчивается рассказ?

2.6. Перечитайте рассказ еще раз. Какой смысл, по-вашему, имеет его название? При чём здесь поплиновая рубашка?

2.6.1. Как вы думаете, почему автор с иронией пишет о серьёзных и важных для него вещах?
 

3.0. Послетекстовая работа

3.1. Как вы могли бы на основании собственного жизненного опыта ответить на вопрос, который автор задает в рассказе: «И как вообще рождается человеческая близость?»

3.2.1. Сопоставьте, как описывается отъезд в эмиграцию в том и другом текстах.

3.2.2. Отметьте, что говорит о своей литературной деятельности С. Довлатов и как описывает свои литературные занятия автор рассказа.

3.2.3. Как вы думаете, есть ли общее в отношении к так называемым семейным ценностям у писателя С. Довлатова и автора рассказа?
 

3.3. Нобелевский лауреат поэт Иосиф Бродский, друг С. Довлатова ещё со времён молодости, вспоминая «О Серёже Довлатове», писал:

«Читать его легко. Он как бы не требует к себе внимания, не настаивает на своих умозаключениях или наблюдениях над человеческой природой, не навязывает себя читателю. <...> Неизменная реакция на его рассказы и повести — признательность за отсутствие претензии, за трезвость взгляда на вещи, за эту негромкую музыку здравого смысла, звучащую в любом его абзаце. Тон его речи воспитывает в читателе сдержанность и действует отрезвляюще: вы становитесь им, и это лучшая терапия, которая может быть предложена современнику, не говоря — потомку».

Согласны ли вы с такой оценкой творческой манеры этого писателя? Как вы могли бы определить свою «реакцию» на прочитанный рассказ С. Довлатова?

Согласны ли вы с тем, что читать С. Довлатова легко?
 

3.4. Лев Лосев отмечал у С. Довлатова ту же особенность, что была свойственна, по его мнению, петербургским писателям начала XX века:

«Писатель обращается к уже существующему опыту, к читательскому опыту. Это... школа писательства, требующая постоянного поиска единственных слов для выражения единственного видения и при этом внешней простоты, такой отделанности, чтобы казалось, что не сделано вовсе — само получилось...» Он же объяснял, почему «Довлатов с его исключительно точным и красивым русским языком прекрасно переводится»: «Ибо та литературная школа, к которой он принадлежит, требует поиска точных выражений для точных смыслов, отдаёт предпочтение недосказанности перед лирическим излиянием, иронии перед патетикой».

Согласны ли вы с этими словами?

Если вам понравился прочитанный рассказ, попробуйте перевести его на родной язык.
 

Ключи
 

2.1. Это знакомство состоялось, как пишет автор, зимой, в воскресенье 18 февраля.

2.1.1. Это был день выборов депутатов трудящихся, в рассказе не сказано, куда их выбирали (в Верховный Совет, в городские или районные советы и пр.), да это и не важно. Для того чтобы активизировать избирателей, по домам ходили агитаторы.

Елена Борисовна была таким агитатором. Она понимала, что выборы — профанация, но вынуждена была идти агитировать и «выполнять свой гражданский долг» (отказываться от такой общественной работы было нельзя, т. к. это грозило всяческими неприятностями, вплоть до увольнения с работы и т. п.).

Обычно своё мнение, идущее вразрез с официальным, люди высказывали только в обществе хорошо знакомых людей (понятно, почему). И, естественно, для автора было неожиданным столь откровенное «признание» агитатора. Возможно, именно этим она заинтересовала его, так как её внешность вряд ли произвела на него неизгладимое впечатление: скорее всего он увидел перед собой строго и скромно (школьная учительница) одетую не очень эффектную девушку не первой молодости (старая дева).

2.1.2. Диссидентами в советское время называли таких людей, как академик-физик А. Д. Сахаров, писатель А. И. Солженицын и др., которые так или иначе выступали против существующей власти, осуждали её действия (например, ввод советских войск в Прагу, войну в Афганистане и др.) и не участвовали по идейным соображениям в мероприятиях, подобных выборам.

Выборы в советское время были безальтернативными, т. е. предлагался только один кандидат на одно место. Выборы действительно были бессмысленными, так как их результат был заранее предрешён и не зависел от участия граждан. Большинство населения, так же как Елена Борисовна, считало их профанацией.

2.1.3. Речь идёт о том, что многие ленинградские знаменитости были подвергнуты репрессиям в годы культа личности Сталина: арестованы, сосланы, расстреляны... Зато другие могли выдвинуться за счёт устраненных, сделать карьеру, перевестись в Москву... И писатель, и читатель хорошо знают, о чём идет речь, поэтому достаточно намёка.

2.1.4. Молодые люди провели день вместе: ходили в кино, в ресторан Дома литераторов, гуляли по городу и «пренебрегли своими гражданскими обязанностями», как с иронией пишет об этом автор.

Начинающий писатель всячески старался показать, что он близко знаком со многими знаменитостями: называл их уменьшительными именами, как принято у друзей (Толя, Вася, Беллочка). Снисходительно похваливал гениального режиссёра А. Тарковского, стремясь продемонстрировать свою оригинальность. А также иными способами пускал пыль в глаза своей спутнице. Писатель иронизирует над самим собой, вспоминая эпизод с Данчковским, который весьма невысоко оценил его юмореску (говно — нелитературное слово, ругательство; прямое значение этого слова — 'кал, навоз').

2.1.5. Как можно заключить из дальнейших событий, усилия начинающего писателя достигли цели и между молодыми людьми возникло то чувство, которое, независимо от того, как его называют (любовью или как-то по-другому), удерживает двоих рядом долгие годы.

2.2. Конечно, все семьи живут по-разному, но рассказ С. Довлатова пронизан такой сильной иронией, что это заставляет предположить, что он пишет о чем-то столь дорогом для него, что старается замаскировать это высокое и сильное чувство, работая, как говорят, на понижение.

Только в тех случаях, когда людей связывают очень прочные отношения, они могут позволить себе шутить, так преувеличивая.

Раскладушка — кровать, которая раскладывается.

2.2.1. «Кругом возникали и с грохотом рушились прекрасные, таинственные миры. Как туго натянутые струны, лопались человеческие отношения. Наши друзья заново рождались и умирали в поисках счастья». Здесь появляется абсолютно не свойственный всему тексту рассказа (как и писательской манере С. Довлатова в целом) высокий стиль, повествование приобретает романтическую тональность: ясно, что речь идёт не о реальности, а о её приподнятом — возвышенном — (для контраста) описании.

2.2.2. «Три вещи может сделать женщина для русского писателя. Она может кормить его. Она может искренне поверить в его гениальность. И наконец, женщина может оставить его в покое. Кстати, третье не исключает первого и второго». Скорее всего Елене Борисовне удалось выполнить все три вещи. Она кормила своего мужа, зарабатывая вдвое больше него; поверила в его гениальность с первого дня (почему и пошла за ним без слов и обещаний) и потом уже не нуждалась в подкреплении своей веры чтением его рассказов; оставила его в покое — просто жила рядом. Кстати, третье — это именно то, что было ему нужно (в начале рассказа сказано: «Хочу, чтобы меня оставили в покое...») и что ему могла дать далеко не каждая женщина.

2.2.3. Родилась дочка Катя, которая «заменила брачное свидетельство» и которую родители «не воспитывали, только любили».

За бездетность — налог за бездетность, который платят люди, не имеющие детей.

Розовый пакет — это, конечно же, ребёнок — девочка, — завернутый в одеяло. Возможно, здесь игра слов: специальным образом сшитое одеяло для младенцев называют конвертом (оно действительно похоже на вертикально вытянутый конверт). Конверт — пакет, перенос по отдалённому сходству или функции.

2.2.4. Так часто бывает, человек не отдаёт себе отчета в своих чувствах и отношениях к другому и лишь случайность заставляет его увидеть то, что всегда было перед глазами.

Представляется, что для внимательного читателя не было неожиданности ни в признании автора, ни в той серьёзности, с которой оно было сделано, так как в тексте как бы помимо воли автора (но именно как бы, потому что ничего в тексте не происходит помимо его воли) время от времени проскальзывали его истинные чувства.

В начале рассказа автор формулирует вопросы, которые мог бы задать своей жене: «А ты? Почему же ты не купила раскладушку? Почему не бросила меня в самые трудные годы? Ты — умеющая штопать, стирать, выносить малознакомых людей, а главное — зарабатывать деньги!..» Ответ может быть только один — потому что любила и любит.

Он притворно удивляется её покорности и равнодушию, а на самом деле прекрасно понимает, что стоит за ними: «А моя любимая, поглядывая в сторону экрана, занималась более важными делами...» Многоточие дает читателю возможность задуматься над тем, какие это более важные дела.

Она — удивительная: даже книга, которую она случайно открывала, всегда оказывалась хорошей.

2.3. На фотографии «с прошлогоднего удостоверения» читатель видит «матадора, потерявшего квалификацию», т. е. человека с прекрасными физическими данными, но опустившегося, переставшего следить за собой (запущенная борода).

2.4. Автор считает нужным дать себе нелицеприятную характеристику, он себе не льстит, мягко говоря: необщительный, пьющий, избегающий любых хлопот, малозарабатывающий, не заботящийся о своей внешности, невнимательный к жене... «Я предпочитаю быть один, но рядом с кем-то...»

2.4.1. Этот эпизод иллюстрирует слова автора о том, что он готов терпеть любое неудобство, лишь бы его оставили в покое и не требовали какой-то деятельности.

Луиза Генриховна — это немецкое имя, возможно, она из обрусевших немцев, а описанный случай скорее всего произошел во время войны (когда малышу было года 4, он ещё не умел сам одеваться), в 1943-44 годах: во время войны многие немцы, проживавшие в СССР (не имевшие никакого отношения к гитлеровской Германии), были подвергнуты репрессиям — арестам и ссылке.

2.4.2. Денег у него всегда было мало. В ресторане он пересчитывал их, «не вынимая руку из кармана», чтобы девушка не догадалась о его несостоятельности. По этой причине — «мало зарабатываю» — он не может жить один; семью содержала жена.

2.4.3. Очевидно, главным в его жизни всегда были занятия литературой: «Подобно большинству журналистов, я мечтал написать роман. И, не в пример большинству журналистов, действительно занимался литературой. Но мои рукописи были отклонены самыми прогрессивными журналами». Только очень требовательный к себе человек может радоваться этому обстоятельству, так как его эти отказы заставляли совершенствовать свое мастерство, а не опускать руки.

2.5. Возможно, у вас будет другое мнение, но складывается впечатление, что она приняла это решение исключительно ради мужа, так как не видела для него перспективы на родине и знала, что сам он по складу своего характера («С детства я готов терпеть все, что угодно, лишь бы избежать ненужных хлопот») такого решения не примет, как не сможет остаться один здесь и обязательно присоединится к ним с дочкой (как и вышло в реальности с самим С. Довлатовым). Поэтому её решение было «серьёзным, окончательным».

2.5.1. Помимо той причины, о которой сказано выше и которую автор прямо не называет, возможно, его привлекала идея «мученичества»: «бессознательно стремился к репрессиям... Грош цена российскому интеллигенту, не побывавшему в тюрьме...» Хотя всё же кажется, что больше всего в решении остаться нежелания что-либо менять в своей жизни.

Грош цена — очень невысокая цена, ничего не стоит.

2.5.2. Скорее всего сознательный или подсознательный расчёт Елены Борисовны относительно действий мужа в случае её отъезда начинает оправдываться: он действительно не может представить себе, как будет жить один — ему некуда идти.

2.6.1. Автор с иронией говорит о своей семейной жизни тогда, когда описывает внешнюю сторону жизни, их сдержанные отношения, отсутствие демонстрации чувств и т. п., что стороннему наблюдателю действительно могло показаться равнодушием. «Я и раньше не заслонял её горизонтов. А теперь ей было и вовсе не до меня» — возможно, так и казалось со стороны, что она бросает мужа.

Однако жизнь показала, что в действительности под этим внешним равнодушием и безразличием, обособленностью и отсутствием показного интереса скрывается любовь.
 

Текущий рейтинг: